7 декабря 2016 года, на Великомученицу Екатерину, исполнилось 35 лет со дня блаженной кончины Валентины Прокопьевны Мургиной, или как называют ее на Лальской земле – Болящей Валентины. История старинного заштатного городка Лальск скрывает множество тайн. Одна из них связана с именем Валентины. Болящей Валентины. Ее так и записывают в поминальные записочки на панихиду – Болящая Валентина. Почему болящую поминают за упокой, и почему именно – с большой буквы? Дело было на Пасху 1942 года. 4 апреля, в Страстную субботу, молоденькие девушки бежали в местный клуб – посмотреть военную кинохронику, ну а после натанцеваться до упаду. Настроение было отличное, девчонки весело переговаривались и задорно смеялись. Но на пересечении улиц Красноармеская и проспект Ленина им преградил дорогу лысоватый старичок довольно странного вида. Одетый в поповскую рясу, со строгим лицом он указал рукою на Благовещенский храм и сказал: “Туда надо идти!”. Валентина беспечно рассмеялась и, пританцовывая, побежала догонять своих подруг. Выплясывала Валя весь вечер. А наутро – не смогла подняться с постели. Не шевелился ни один член её тела. Она даже жевать пищу не могла! Сил хватало только на то, что бы говорить. Поначалу думали, что всё пройдёт. Приезжали врачи, да только руками разводили. Шла Великая Отечественная война, мало ли горя было вокруг?! Но болезнь не отступала. И вот как то в дом к Мургиным зашел необычный гость. В поповской рясе, лысоватый, Валентина узнала в нем того деда, который ей как-то дорогу преградил. ”В Страстную субботу грех плясать! Ведь даже Ангелы Божии на небе скорбят!” — сказал старик. В это время в дом вошла Фекла Мургина, мать Валентины. Она посмотрела на странного гостя, и что-то знакомое, еле узнаваемое причудилось ей в его облике. «Сорок лет пролежишь, — сказал старик, — сила Божия в немощи человеческой совершается!» Он перекрестил Валю и вышел из дома. В те дни Валентина постоянно плакала. Ей было всего двадцать, и она не могла даже представить, как можно 40 лет пролежать абсолютно неподвижно, навсегда оставшись инвалидом!? В те дни плакала и Фекла. Она вспомнила того старика, который приходил в их дом. Это его глаза с великой скорбью смотрели на нее с иконы, которую она последняя бросила в костер на Соборной площади в 1925 году. Аккурат, на годовщину Октября устроили коммунисты рядом с Воскресенским собором большой костер из икон. Фекла тоже принесла бабкину икону Николая Чудотворца, и бросила ее в пламя. А рядом стояла трехлетняя Валя и плакала… Тогда и Валентина и мать ее Фекла поняли: это им наказание, а точнее – испытание. Ведь Бог страданием лечит человека, а не наказывает. Испытание своё они выдержали. 39 лет пролежав без движения, Валентина не ожесточилась, а укрепилась в вере. И Бог послал ей тех, кто о ней с любовью заботился. Сначала это была её мама, затем двоюродная сестра с мужем Василием Ивановичем Ципилёвым, а после смерти сестры сам Василий Иванович, потом старушки из разных деревень приезжать стали, передавать по очереди заботу о ней. Одна уезжала другая её сменяла. Даже из Вологодской области, по словам Василия Ивановича, старушки были. Одному-то ведь тяжело: дети маленькие без матери. Почти за 40 лет неподвижности на теле её не было пролежней. Её кровать ставили так, чтобы в окно ей видно было прохожих и тех, кто шёл к ней. А шли к ней очень и очень многие. Не только местные, но и из других городов России. Зачем? Человек неверующий может сказать: чем могла помочь эта без движения лежащая женщина? Но, как известно, совершенно неверующих нет, душа любого человека по природе своей верующая, и никакие запреты не могли вытравить этой веры. Итак, к ней шли за помощью. По свидетельствам очевидцев, она молитвой помогала больным, давала советы житейского плана, «находила» пропажи и т.д. Причём помогала только «светлым» людям, а «тёмных» видела уже через окно и не велела пускать на порог.

Протоиерей Владимир Трухин, клирик Вятской епархии: «Когда я родился (1955 год, — прим. авт.), мой отец служил в армии, а маме было очень тяжело одной. Ей посоветовали помолиться Валентине Болящей: дескать, есть такая в Лальске. Мама помолилась, дав обет —пообещала Валентину навестить, поставить в церкви за нее свечку, дать 10 рублей и отрез ткани пожертвовать. В это время отца неожиданно вызвали в штаб и спросили: «Куда поедешь, если сейчас отпустим?» «Домой!», — говорит. «Собирайся!», — и он собрался, рассчитывая на отпуск, а получил «чистую», и никак не мог понять, почему его, здорового, крепкого мужчину на год раньше срока демобилизовали! На радостях мать позабыла о своём обещании, так и не побывала у Валентины болящей. Тогда ровно через год так получилось, что мать ушла от папы, а я так и остался расти безотцовщиной. Это всё произошло, видимо, в назидание, что нужно свои обеты исполнять». Глафира Ивановна Ципилёва: «Бывало к ней много людей, из разных мест. Почитали её. Я познакомилась с мужем Василием, когда Валя ещё была жива. Правда, я и раньше, в детстве, с мамой у неё бывала. У неё было какое-то предчувствие. Она даже не знала, где вещи лежат, а говорила. Из многих городов приезжали, ей вопросы задавали, допустим, можно ли разводиться или нет. Она говорит: «Нет, надо повременить». И через месяц приезжает та женщина и благодарит за то, что остановила её тогда от поспешности. Потом вот Пелагея Егоровна Михайлова рассказывала. У неё была нога больная. Так вот она пришла к могилке, взяла травки, к ноге приложила, и боль прошла. Или вот женщина одна с проблемой мысленно обратилась к Валентине, и это помогло. Тогда эта женщина поставила ей веночек новый на могилку. А в первые годы, как Валя умерла, за могилкой смотрю: опять принесли веночек, опять… Придёшь: тропка протоптана. Валентина Прокопьевна Мургина умерла 7 декабря 1981, а 4 сентября 1922 года родилась. Когда у Василия умерла жена, на его руках кроме маленьких детей осталась ещё и она. Вася ухаживал за ней, а она ему говорила, мол, найдёшь хорошую женщину — тогда умру. Память у Валентины была хорошая. Она рецепты все знала. Сама не могла делать, а подсказывала. Она совсем неподвижная была, один лишь пальчик на руке слегка шевелился. А взгляд умный. Для неё пластинки выписывали, любила музыку. Даже каталоги грампластинок были. Скромная была и очень терпеливая. Ночью уж как ей неловко бы ни было (мало ли что), не разбудит, не простонет. Утром упрекнёшь: «Что ж не будила-то?» — «Вам ведь на работу, зачем же тревожить?» Когда умерла Валентина, люди просили, чтоб не анатомировали её. А врач Черняева всё же анатомировала: нужно было узнать, отчего всё же такое её состояние было. Потом вскоре врач та уехала из Лальска, а куда и почему — не знаем. Говорят, всё у Валентины было детское, а органы здоровые. Народ к ней сильно ходил. Издалека приезжали, посылки посылали. Она денег не брала. Но бывало, станешь перестилать – опять что-то лежит, денежка или ещё что. Некоторых не принимала». Василий Иванович Ципилёв: «Жена моя настояла на том, чтобы взять Валентину к себе после смерти её матери. «Докормлю, — говорит, — до смерти». Квартиру пришлось бросить. Переехали в её дом. Перестилали у неё постель, обтирали, в баню уж не носили, помыть — тазик подставляли, протирали одеколоном (коробками «Тройной» покупали). Она добрая до детей была: сядут на неё, играют. Когда жена умерла, а мне с детьми и с ней стало трудно, ухаживали по очереди старушки. Одна уезжает, другая приезжает. Из Вологодской области даже, по очереди передавали. Люди приезжали к ней за помощью, за советом, рассказывали ей про свою жизнь, спрашивали: разводиться с мужем, например, или повременить. Одной как обрежет: «разводись», а другой: «повремени». Иной раз иду с работы — не знаю, как и в дом войти: столько народу придёт, везде сидят. А память у Валентины была исключительная. Я где-то решил испытать её. Говорю: «Валя, мне такого-то числа надо то-то сделать. А потом и сам забыл. Утром в тот день на работу собрался, а она мне говорит: «Вася, помнишь, ты говорил мне, такого-то числа то-то сделать». Или подсказывала, где что найти. Собирает жена бельё в баню. «Чё ищешь-то там? — спрашивает. — Не в том ящике у тебя». Хотя и не видела, куда та клала вещь. В тот день, как умирать, утром говорит: «Вася, возьми там деньги на похороны». Я говорю: «Чего там деньги считать, у меня свои есть». А она: «Не хочу, чтобы вы на меня свои тратили». Книжку достал. «Нет, не в этой», — говорит, а сама лежит так, что ей и не видно, что я там достал. «Вот в этой», — говорит. Ещё раньше она мне говаривала: «Найди себе хорошую жену. Знаю, что тебе надоела. И я умру». И была-то у меня Глаша два-три раза, а вот вскоре и Валя умерла, видно почувствовала, что с хорошим человеком меня оставляет. Да и прожили с Глафирой все эти годы — не пожалуюсь». И вот в тот день, когда просила меня деньги на похороны взять, на работу мне позвонили где-то в обед: Валя умерла». Глафира Ивановна добавляет: «Сейчас прямых-то родственников её уж нет. Друг Валентины, одноклассник жил в Канаде, писал ей оттуда, присылал посылки. Платочки посылал, Василию рубашку. Тот тоже остался один, так и не женился. Валентину причащать из церкви приходили, соборовать. Дьякон Иван Фёдорович рядом жил. Часто бывал у нас. Когда умерла, гроб с телом в церкви стоял, отпевали, прощались. Долго в церкви её поминали, да и сейчас поминают «болящую Валентину». И ходят на кладбище. Зла она никому не причиняла. Вот Пелагея Егоровна Михайлова внучат, кто у неё поедет поступать, всех к Валентине приводила на благословление, и они поступали». Татьяна Васильевна Русанова (Ципилёва), племянница Валентины, добавляет: «Моя мама и тётя Валя были двоюродные сёстры. Мама умерла, когда я была ещё совсем маленькая, в 1978 году. Отец остался один. Тётя Валя была добрая, и всегда у неё кто-нибудь был из посетителей, часто приходил священник её исповедовать, причащать. Долгое время у нас хранились письма из Канады, от её друга юности. Он вроде так и не женился, всю жизнь прожил один. Иногда к нам приходят люди и просят проводить на могилу к Валентине, хотят попросить её помощи». Тамара Ильинична Вотчицева: «Помню, что она много читала (ей специальную подставку для книг на грудь ставили), предсказывала. Мне, например, сказала, что я в первый год не поступлю, так и получилось, а на следующий год я её спросила о том же: «Езжай, говорит, сейчас поступишь». Удивительно, вот лежит в больнице человек неделю — у него уж пролежни, а она почти 40 лет пролежала — и ничего. Протирали её постоянно одеколоном, я даже до сих пор помню этот запах запах тройного одеколона в их доме. Голову мыли, подставляя тазик. Ногти у неё были скрючены, росли и загибались — остригать не давала, говорила, что очень больно. Однажды врач из Ленинграда приезжал, предлагал Фёкле отвезти дочь к нему в клинику, но она не согласилась. Людей к Валентине приходило действительно много (перед праздниками церковными так пол мыть было бесполезно — и не мыли). Попы приходили, обкуривали её комнату. Когда анатомировали, обнаружили, что все органы здоровые, а сердце как у 16-летнего ребёнка. Вот ещё такой интересный случай. Валентина пережила смерть матери, а Богово (лампадное, — прим. авт.) масло у них было запасено на двоих. Те, кто собирали в последний путь Фёклу, не знали этого и всё масло из лампадки использовали. Валентина этого не знала, и, проснувшись однажды утром, спрашивает: «Где Богово масло?» Оказывается, ей во сне пришла мать и сказала: «Ты проживёшь ещё долго, я всё масло унесла с собой». Валентина была крещённая с детства». Нина Павловна Васильева, бывшая учительница: «Церкви, кроме Лальской, в округе не было, поэтому все из нашей деревни Савино ходили туда, а это около 35 километров, пешком. Моя мама водила и меня, показывала дом Валентины, рассказывала о ней. С её рассказов и рассказов соседей по деревне знаю, что очень и очень многие к ней обращались за молитвенной помощью: скот ли заболеет, или в семье что приключится — все к ней оттуда, из Савино, ходили». Анна Авенировна Селякова (Михайлова), учитель истории Лузской средней школы №2: «Я выросла в вере: с детства приучала нас всех к ней бабушка Пелагея Егоровна, глубоко верующая и очень умная женщина. Она дружила с болящей Валентиной, ухаживала за ней и часто брала меня к ней. Когда бабушке было некогда или нездоровилось, она посылала меня в Лальск к Валентине с передачками: или поминальники в церковь от учецких старушек (Учка, где мы жили — в 15 километрах от Лальска) отнести, или ещё что для самой Валентины, гостинца, например. Валентина лежала в большой комнате на кровати, выстеленной досками (на пружине спать было нельзя). Выглядела она как маленький ребёнок (лет 7-8): небольшого роста. На лицо очень моложавая, очень приятная женщина, улыбчивая. Такое впечатление, что она осталась такой молоденькой с тех самых танцев на Пасху. До сих пор помню её нежный, тихий, бархатный голос. Её поили, кормили, протирали. Интересно, что время от времени её кожа покрывалась как панцирем, похожим на целлофан, а точнее, на слюду. Она оказывалась как бы в рогоже. Я видела, как с неё эту «рогожу» снимали. Она легко отслаивалась, отколупывалась. А под ней кожа розовая-розовая. «Как в бане вымылась», — улыбалась Валентина. Она не чувствовала себя ущемлённой, была в курсе всех дел, расспрашивала меня про моих родных, про бабушку, про соседей, будто она сама бывала в нашем селе и всех знает. Я считаю, что она обладала даром пророчества. Причём, она старалась не лишить человека надежды, если чувствовала, что что-то не так. Когда я собиралась после школы поступать в институт в 1972 году, я очень тщательно готовилась. Английский язык, например, изучала по программе подготовительных курсов пединститута и по окончании их получила справку, дающую право преподавать в школе. Я надеялась, что это будет плюсом при поступлении. Перед тем, как ехать в Киров, бабушка по обычаю повела меня к Валентине. Пришла я, села скромненько на скамейке. А Валентина, разговаривая с бабушкой, всё на меня поглядывает. А у меня уж вот-вот слёзы брызнут: до того я переживала. «Ты не расстраивайся, — говорит мне Валентина.— Ничего тебе не скажу, обнадёжить не могу. Но я думаю, что ни делается, всё к лучшему». Бабушка меня всю дорогу успокаивала: «Не сказала ведь Валентина, что не поступишь!» Я стала готовиться ещё с большим рвением. Сдала вступительные экзамены хорошо, уехала домой, стала ждать вызова. А его нет и нет. Поехала сама в институт, где узнала, что лишь одной сотой балла не хватило. Как же было стыдно возвращаться! Через реку переезжали, даже броситься в воду хотелось, а на берегу так и не села в автобус — лесом убежала домой. Вспомнила тогда слова Валентины, что нет худа без добра, успокоилась. Я ведь ещё молодая была, рано в школу пошла, да и отец тогда в коме лежал. И мне предложили работать в Алешевской школе (в 13 километрах от дома) учителем русского языка (учителей в районе не хватало). Через год снова поехала поступать. Конечно, многое уже подзабылось, но поступить очень хотелось, примером была старшая сестра, учившаяся на филфаке. Конкурс на исторический факультет (куда, кстати, посоветовала мне идти Валентина, а я хотела вслед за сестрой) был ещё больше: 9 человек на место (в прошлом году — 6). И опять поехали к Валентине болящей. Тут я уже и чувствовала себя поувереннее: всё ж поработала. Она заулыбалась, увидев меня: «А я знала, что вы придёте. Ой, какое солнышко над вами светит! Поступишь, поступишь! Всё сбудется, что задумала. Поезжай с Богом!» Я успешно сдала экзамены и поступила, выучилась. До сих пор душу греет её улыбка. Рядом с ней не было тяжёлого чувства растерянности, как обычно бывает при виде тяжелобольного. Она воспринималась как нормальный, дееспособный человек. И в моей памяти до сих пор живёт эта очень симпатичная, душевная, очень добрая, прозорливая женщина. Я ставлю ей свечи в церкви, как Валентине болящей, записано её имя в моем помяннике. Когда заболела бабушка, всё просила меня до могилы Валентины дойти. «Дойди до берёзы, — говорила бабушка. — Вся могила-то у ней изрыта, даже берёзу-то и то ободрали». Елена Николаевна Беспалова, специалист администрации Лузского района: «Мне рассказывала о ней мама Галина Васильевна Зазит (трудилась в Усть-Недумской церкви — прим. авт.) Она была ещё школьницей, когда бывала у Валентины. Это в 50-е годы. А потом комсомол, институт — нельзя было. Маме казалось, что у Валентины руки вросли в тело, настолько они иссохли. У неё болели ножки (ступочки), язвочки на них были, их протирали, а перед смертью всё заросло, затянулось. Будто прощение получила. Моя мама ездила к ней просто проведать, как бы отдать дань уважения, гостинца всегда прихватывала: апельсинку или ещё что. Как тогда говорили: «Заехали к Валюшке». Фаина Павловна Хренова, которая ухаживала за Валентиной в последние годы её жизни: «Добродетельница она какая была! У неё ноженьки-то болели, кожи-то на них как и не было, беленькое такое мяско. Мазью помажу, завяжу. А потом вечером хотела мазать — они сухие, кожицей затянулись. Это было перед смертью, в последние дни. А ещё её в последние дни тошнить стало. Зеленью какой-то. А ведь не поднимешь — как деревянная. Взрыгнёт — и опять обратно уходит, чуть только попадёт на клеёнку, которую подставишь. Так жалко её было. Потом как-то прошло. Я через ночь работала. Ночь поработаю — день свободна. Поутру ей говорю: «Валя, я пошла». Глаза закрыты, открыла: «Опять на работу пошла». Смотрела на меня так пронзительно! Я ушла в день поутру, а вечером-то прихожу, а в ограде Василий Иванович: «Фаина, Валя-та ведь померла». Я тут и пошатнулась. Руки у неё извело, пальцы согнуло, ногти впились. А чувствовала немного кожный зуд. Мне было очень жалко, что у неё ножки болят. Один раз стала с койки слезать, когда мазала у неё стопочки, да ногу-то у неё и поцеловала. Она посмотрела на меня, ничего не сказала, а я говорю: «Вот у меня лучше бы заболели». А вечером стою дома, картошку чищу, и в ногу левую, под лодыжку, кольнуло. Так и у меня нога разболелась. Я к ней пришла и сказала об этом. «Разве больной-то лучше тебе быть, чем здоровой! Ищи мне теперь человека ухаживать, — а потом говорит: “У иконы возьми мазь, помажь». Я помазала, и ноге полегче стало. «Постепенно, — говорит, — изживёт». И правда, потом поджила нога. А то уж, было, у меня все жилки разошлись кверху. Я ей говорю как-то: «Валя, вот к тебе народ ходит. Ты всё говоришь, что ничего не знаю, а сама всё что-то ответишь им». «Что на ум придёт», — говорит. А ведь что скажет — то и будет. Это уж точно. Я строилась на 2-й бирже (район города Лузы — прим. авт.) с одной женкой, так она (её Катей звали) поехала к Валентине: «Валя, как я буду жить-то?» У той глаза сразу стали закрываться: спать охота. И ничего не сказала. Катя подождала, подождала — глаза Валентина не открывает. Так и ушла, ответа не дождавшись. Немного после того Катя пожила — померла. Я мало за Валей ухаживала. Работала тогда. А к ней по воскресеньям и в отпуске ходила. Она меня звала: «Фаина, бросай работу. Поработала для тела — надо для души поработать». И теперь реву, что не послушала: спаслась бы! Какая она хорошая! Ей хотелось, чтобы я за ней поухаживала. Я работала на железнодорожной линии: меняли мы рельсы, шпалы. Ходила по воскресеньям в церковь и к ней. Под послед её сестрёнка за ней ходить не стала, так Ульяна (рядом жила) мне в церкви говорит: «Тебя Валя заказывала, чтоб ты пришла. За ней ведь никто не ухаживает». Вот я приехала тогда к ней и 2 месяца в отпуске жила. Потом старушку, немножко парализованную, заказали из другой деревни, и она меня сменила. А меня, хоть я и работала, Валя всё просила ездить. Вот один раз окошки у неё затыкаю, поздно уже: «Валя, сколько времени?» А она: «Время-то уж вышло, беги!» А сама опять, слышу, шепчет. Так ведь застала я автобус! Что я делала? Вот ножки перевязывала, кормила супом с крошенинами, протирала ей спинку: руку подпихаю под спинку и протираю. Там кожа была хорошая, твёрдая. Не переворачивали, бельё под неё подпихивали, а халат просто сверху на руки одевали, так, что спинка халата была наверху. Протирали нечасто, а водой не пользовались, чтоб не подмочить. Её рубашка до сих пор на моей койке лежит. Мяконькая. Ей кто-то принёс, подарил, а однажды меняли бельё – она мне говорит: бери. Когда умерла, мне эту рубашечку и отдали». Глафира Николаевна Шарина: «Я жила в Лузе, а в церковь когда в Лальск ездила, так всегда шла к Валентине и её матери, как домой. Они мне как родные были. Придёшь к Валентине, а она расскажет, что ты думаешь, все мысли прочтёт. Издалека к ней ездили. Даже из Нижнего Тагила. Однажды люди (зависть что ли брала?) написали в райсобес жалобу: мол, день лежит, а ночь ходит. Пришла женщина из райсобеса, одеяло-то сняла, так слёзы-то и побежали у женщины из глаз-то. С племянниками она выводилась. Всё рядом с ней играли. Она про всё знала, где что лежит в доме. Порой что-нибудь кто ищет, а она подсказывает: «Да зайди в кладовку, там на полке лежит». Однажды была такая пурга, глаз не расщуришь, Фёкла (мать Валентины) говорит: «Давай поужинаем!» – «Погоди, сейчас Глафира придёт». Та расхохоталась: «Какая Глафира в этакую непогодь из Лузы пойдёт!» Что ж, поужинали, а я и захожу, тогда мать с Валентиной переглянулись: «Что я говорила!» — улыбалась взглядом Валентина. «Глафира, поешь каши, там в кринке, в печи осталось», — предлагает Валентина. А я люблю «ясную» кашу, достала, стала есть, наелась — больше некуда, а в кринке-то не убавляется — того больше стало. Я дивлюсь, а Валентина только улыбается. На правой руке у неё только два пальца ходили, а левая только так дышала. Однажды Фёкла стояла в церкви и что-то неладное почувствовала: будто кто шилом тычет: иди домой! Прибежала, а на лице у Валентины кот сидит. Что бы было, не приди она вовремя? Я 16 лет прожила в Котласе, а, выйдя на пенсию, приехала в Лальск и купила тут себе домик. А раньше в Лузе жила. Стали ко мне свататься. А мне идти неохота. «Уеду в деревню, там никого нету!» — думаю. Валя улыбается да и говорит: «Ты ещё не подумала, а бес-то уж там ушёл». Ведь правда и есть: молодой парнишка там, в деревне, за мной увязался. Я ему говорю: «Я ведь тебе как мати!» Приехала в Лальск, дом купила, а на ремонт кирпича-то недостаёт. Где бы обломков взять хоть. «Поди, — говорит Валентина, — под собор, всё там развалено». Так и вправду, там на три печи бы достало кирпича. Два раза я её во сне видела. Первый — в этой избе на полу на постели лежит, мне говорит: «Ложись со мной, как тепло!», а в другой раз — стоит на полу на своих ножках, а я удивляюсь: «Неужели?» – «А вот это и я!» – говорит. Проводить мне Валю не удалось. Я тогда в Вайкине (за Котласом) жила: там церковь строили, батюшка попросил помочь, вот я и поехала туда”. Юлия Ивановна Мелентьева: «Меня сначала мама водила к Валентине Болящей, сама ходила да и ребят с собой водила. Сестра её Маруся у нас дома бывала. У меня была такая история. Моему сыночку было два годика, когда я напоила его после бани молоком, его стошнило, и я вызвала «скорую». Очень боялась, что помрёт (первый ребёнок у меня помер). В больнице ему стало лучше, но тут привезли полуторагодовалого мальчика, очень больного. Врач его положила с нами, а нас выписала. Приехали домой, а он у меня заражённый. Понос с кровью, температура высокая. Думаю: только из больницы – не пойду снова. А мама мне говорит: «Пообещай свечечку Вале, пообещай ей три рубля унести!» У ребёнка кровяная слизь, свет не выключаем. Я – молиться да к Вале за помощью обращаться! Два раза потом только и вышло-то у Серёженьки, а потом всё лучше и лучше. Пошла к Вале, всё сделала: и свечечку поставила, и три рубля отнесла. У неё пальчики, как свечечки, и личико восковое – кругленькое, румяное – как девочка. Я раньше как заболею, пообещаю что-нибудь, так и поможет. Муж говорит, что тоже ходил к ней. В церковь ходили, унесём денежку за неё, положим. Разговаривала Валя тихонько. Очень обходительная. Она и слышала, и видела, и чувствовала не так, как мы. Господь вручил ей такой дар». Людмила Назимова: «Мне в детстве рассказывала моя бабушка такой случай: «Пришла к Валентине женщина с какой-то просьбой, а в сумке – яблоки. «Отдать ей или детям унести?» — думает. А Валентина ей говорит: «А яблочки-то детям отнеси!». Вот такая прозорливица была. Сама я трижды обращалась за помощью к нашей праведнице. В первый раз, когда посетила место её упокоения, я нарвала из-под снега мху с могильного холмика, привезла домой и разделила на две части. Одна из них пригодилась сразу: сыну на другой день нужно было пройти медкомиссию для того, чтоб попасть на областные соревнования, а у него хронический гайморит. «Привяжи травку к месту, где расположены гайморовы пазухи и попроси Валентину болящую о помощи!» — посоветовала сыну, он так и сделал — медкомиссию прошёл успешно. (То же получилось и при прохождении медкомиссии при поступлении в военное училище, когда надежд почти не было: «У лора не задержался», — обрадовал меня по телефону сын. Но на этот раз это была уже другая травка с её могилы, куда я пришла перед поступлением сына, чтобы обратиться за помощью.) Теперь о той, второй части мха. Она пригодилась моей маме, когда она страдала сердечными болями. Еле передвигалась, тяжело дышала. Тогда мы и вспомнили про травку, мама приложила её к ночи к области сердца, помолилась, а наутро звонит мне на работу бодрым голосом: «У меня всё хорошо! «Это ли не чудо?!» После Божественной литургии мы отслужили панихиду по Болящей Валентине. Молились в храме — на улице был мороз, 31 градус ниже нуля. После панихиды все пошли потихоньку на её скромную могилку, расположенную близ Успенской церкви на Лальском кладбище. До сих пор сюда приходят и приезжают помолиться, попросить молитвенной помощи, взять травки с могилы. Люди говорят, бывает, что всю траву унесут, особенно это было в первое время. И.о. благочинного Северного благочинного округа Яранской епархии иерей Роман Заяц; Людмила Назимова, спецкор газеты «Северная правда», г. Луза.